Имена. Надя Рушева: «Я всегда живу жизнью тех, кого рисую»
Она ушла от нас слишком рано... Гениальная девочка, приоткрывшая нам двери в свой мир, наполненный чудесными образами...
Месяц назад ей исполнилось 17 лет, они с отцом только-только вернулись из Ленинграда, где снимался фильм о Наде. И опять ее околдовал этот пьянящий воздух, которым дышал Пушкин, этот город, манящий музеями, парками, улицами, столь прекрасными в начале весны... Столько впечатлений, планов! Как у Пушкина: «Но мысли тянутся к перу, перо к бумаге…» Но — выпускной класс, надо хорошо окончить школу... Папа был дома, а мама, накормив их завтраком, убежала на работу. Надя надела пальто и нагнулась, чтобы застегнуть ботинки… Она уже не узнала, как отец бережно поднял ее и положил на кровать, как прямо в домашних тапочках побежал по мартовскому талому снегу в поликлинику, чтобы вызвать «скорую» — в их доме еще ни у кого не было телефона. Шесть часов она провела в коме и ушла навсегда... И может, кто-то из тех героев, что вышли из-под ее пера, протянул ей руку и сказал: «Не бойся, ты будешь жить вечно!» Был ли это добрый беззащитный Маленький принц Антуана де Сент-Экзюпери, или Пьер Безухов, или Наташа Ростова, или булгаковская Маргарита. А может, столь любимый ею Александр Сергеевич Пушкин. Если бы знать…
По-монгольски — «вечно живущая»
Надя Рушева родилась в Улан-Баторе 31 января 1952 года. Ее мама, тувинка Наталья Дойдаловна Ажикмаа, своих родителей не помнила, ее воспитывали бабушка и старшая сестра. «У нас, если ребенок потерял родителей, ему не принято о них рассказывать», — Наталья Дойдаловна говорит очень тихо, словно боясь вспугнуть воспоминания. Ей 88 лет, она потеряла зрение, по-прежнему живет все в той же крохотной квартирке в Царицыно, куда переехала с мужем и дочкой, когда Надя пошла в восьмой класс. На стенах фотографии в рамочках, афиши выставок Надиных работ. Большая часть из почти 12 тысяч ее рисунков хранится в Государственном литературном музее Пушкина в Москве, часть — в Пушкинском Доме в Питере, часть в музее Нади в Туве и в музее, созданном еще в 1971 году Надиным отцом, Николаем Константиновичем, в школе № 470, где училась Надя. Но это неважно, что рисунков нет рядом, Наталья Дойдаловна может рассказывать о них по памяти, как о живых людях, как о своем детстве. «Для меня детство — это природа, — продолжает она. — Мы жили в поселке, в школу нас переправляли на пароме через Енисей. Когда бабушка умерла, старшая сестра взяла меня к себе в Кызыл. В 44-м Тува присоединилась к России, начали открывать учебные заведения. В Кызыле открыли цирк, конечно, мы бегали на представления. И вдруг видим, висит объявление: в училище при цирке принимают девочек и мальчиков. Нас, трех подружек, приняли. Но у меня были очень слабые руки, пришлось уйти. И как раз в это же время открыли балетную школу, руководителем которой был Анатолий Васильевич Шатин, балетмейстер, приехавший из Москвы. И я стала учиться балету и музыкальной грамоте. А через год меня взяли в балетную труппу музыкально-драматического театра. Уже после окончания войны в театр приехал из Москвы художник Николай Константинович Рушев — молодой, красивый, статный. Его отец был известным оперным певцом. Николай написал мой портрет и... влюбился! Конечно, он мне понравился, но я была очень стеснительная девятнадцатилетняя девушка из тувинской глубинки. Мы гуляли по городу, смотрели трофейные фильмы. Он хотел, чтобы я познакомила его с сестрой, а он познакомил бы меня с ведущими актерами театра, и тогда мы устроим помолвку. А я и слова такого не знала (улыбается). В 1948 году 28 августа мы поженились, было много цветов, которые стояли прямо в ведрах — ваз не было...»
Кстати, свое имя — Наталья — девушка выбрала, когда получала паспорт. Ее настоящее имя — Ажикмаа, что означает «простор». А так как у тувинцев не было фамилий, то Наташа стала Рушевой-Ажикмаа, сделав имя фамилией. Позднее мужа направили работать в Таджикистан, потом в Монголию, где и родилась Надя. Дочка была долгожданным ребенком, и Николай Константинович бежал в роддом уже с именем Надежда на устах. По монгольским обычаям имя ребенку должен был дать мудрец, а так как Наталья Дойдаловна буддистка, то решила соблюсти традиции. Знакомый мудрец (с одной стороны, шаман, а с другой — академик, бывает и такое!) дал девочке имя Найдан, что по-монгольски означает «вечно живущий». Имя получилось пророческим...
«Пушкин — мой самый родной поэт»
В феврале 1952-го, через месяц после рождения дочки, семья уехала в Москву. Поселились в коммуналке на Шабаловке. Николай Константинович работал на телевидении, делал декорации к телеспектаклям, а Наталья Дойдаловна занималась домом, хотя ее приглашали в Большой театр. «Родители Николая Константиновича меня приняли хорошо. Только меня поразило, что в Москве так много едят, — смеется Наталья Дойдаловна. — Суп, котлеты, картошка! Мы так не привыкли. Мы на гастролях набирали мешочек кедровых орехов и щелкали. Хлеб был большой редкостью, нам он казался необыкновенно вкусным. А Надя с детства больше всего на свете любила мороженое и тувинский далган — зерна ячменя, истолченные в деревянной ступе, просеянные и поджаренные в чугунном котле. Надя росла очень спокойной девочкой. Ее можно было оставить одну и на час-два уйти в магазин. Я ставила перед ней стопку книг, и, когда возвращалась, Надюша сидела на том же месте и рассматривала картинки. Любила в куклы играть, любила смотреть, как папа рисует, делала, как он, но сначала ничего не получалось. Я купила ей книжку с греческими богами, она посмотрела и нарисовала. Потом у богов стали появляться детки, их наказывали прутиком (смеется). Ей было 3 года...» Как-то отец читал четырехлетней дочке «Сказку о царе Салтане». Надя слушала и… рисовала. Рисунки были неуверенные, несовершенные, но в них была фантазия, полет и, как потом скажут искусствоведы, композиция и динамика. 38 рисунков!
Недаром позднее Надя признается: «Пушкин — мой самый родной поэт». Именно родной, потому что она словно чувствовала его на подсознательном уровне. Она росла вместе с ним, дружила с лицеистами, боготворила, как и он, Наталью Гончарову и в последние минуты жизни мысленно касалась его руки. Она следила за ним из своего далекого далека и видела то, что было недоступно другим, то, что потом, словно по мановению волшебной палочки, возникало на бумаге. Вот на маленького озорника Сашу мама, Надежда Осиповна, замахивается розгами, вот он что-то рассказывает своей сестре Оле, а вот уже подросший 12-летний Пушкин-лицеист рядом с другом Кюхельбекером. Все в юном поэте порыв, необузданность и… мечтательность. Надя говорила о себе: «Я всегда живу жизнью тех, кого рисую». Она создала целую серию рисунков «Пушкиниана», и портрет поэта, что написан незадолго до смерти Нади, стал хрестоматийным в самом высоком смысле этого слова. Недаром Ираклий Андроников написал на одном из листков Надиной «Пушкинианы»: «То, что это создала девочка гениальная, становится ясным с первого рисунка. Они не требуют доказательств своей первозданности». И таких серий у Нади было более тридцати: «Античность», «Мифология», «Шекспир», «Балет», «Женские образы», «Матери мира», «Маленький принц» и другие. А ведь в жизни эта гениальная девочка была обыкновенным ребенком, любившим играть в куклы, есть мороженое, вертеться у зеркала в новом платье, гулять с папой и мамой по московским улицам.
«У Нади был уравновешенный характер, хотя бывало, что и озоровала, — вспоминает Наталья Дойдаловна. — Любила смотреть журнал «Крокодил», очень смеялась над рассказами Чехова. Хорошо каталась на коньках. И рисовала, рисовала, рисовала. Сначала карандашом, потом тушью, чернилами, фломастерами. Когда кто-то из учеников Николая Константиновича уезжал за границу, он просил привести для дочки фломастеры. Надя однажды принесла это богатство в школу и предложила одноклассникам: «Возьмите, порисуйте». Но те так и не решились. Она могла быть действительно озорной, по рассказам ее одноклассников. Однажды сидела на уроке математики, листала песенник своей подружки, ей очень понравилась одна песня, и она прямо вслух запела: «И каждую пятницу, лишь солнце закатится, кого-то жуют под бананом!» — чем, конечно, рассмешила весь класс. Надя приносила в школу пластинки ее любимых «Битлов» и Высоцкого, сама вела вечера, всегда на равных участвовала в уборке класса. Надя была очень дружна с отцом, а Николай Константинович, понявший всю силу самобытного таланта дочери, не заставлял ее учиться рисованию. Хотя она занималась во Дворце пионеров на Воробьевых горах у Людмилы Александровны Магницкой, и та, понимая, что Надя выделяется из всех, заданий ей не давала. Надя говорила: «Рисовать — это потребность такая. Рисовать сколько хочешь и что хочешь, а по заданию — из души вон». Она никогда не рисовала с натуры, ее пером водила фантазия, более того, она умела в рисунке передать движение. Девочка часто рисовала балерин, даже сама придумывала балеты, сказки. Но балериной становиться не хотела, хотя любила танцевать, она была очень пластична. Когда оставалась дома одна, ставила пластинку и танцевала перед зеркалом.
Ее потрясла поездка в «Артек»
Как-то на работе у Николая Константиновича отцы хвастались талантами своих детей. А когда Николай Константинович привез рисунки Нади и развесил по стенам, их увидел случайно зашедший в тот момент товарищ Бориса Полевого, главного редактора журнала «Юность». Он с восторгом рассказал о рисунках Полевому. Борис Николаевич пригласил Николая Константиновича и Надю к себе и, рассматривая рисунки, попросил девочку нарисовать вторую часть античной скульптурки с отбитой половинкой, которая стояла у него на столе. На «оставшейся в живых» половинке был изображен старик, опустивший голову. Надя сделала два рисунка. На одном старик смотрит на разбитую вазу, рядом — понурый мальчик-раб, видимо разбивший эту вазу. А на втором в ногах у старика лежит умирающий мальчик. Полевой был поражен и исполнением, и силой фантазии маленькой художницы. В редакции «Юности» состоялась первая персональная выставка Надиных работ. Ей было 12 лет. Потом ее работы будут неоднократно выставляться и у нас в стране, и за рубежом.
Когда Надя закончила седьмой класс, семья переехала в Царицыно, тогда Ленино-Дачное. Их новая школа была еще не достроена, и Надя очень волновалась, успеют ли строители к 1 сентября. Даже водила папу помогать на подсобных работах. Их дом был крайним, за ним открывался вид на Царицыно, на дворец, на Царицынские пруды, и Надя писала подружке, что ей очень нравится сидеть на балконе и смотреть на всю эту красоту. Но главное — она запоем читала, чтобы потом перенести впечатление от прочитанного на бумагу. Да, московская школьница Надя Рушева хорошо училась, занималась общественной работой, порой сама возила одноклассников на экскурсии в Пушкинский музей. И так интересно рассказывала ребятам о великих скульпторах и художниках, что к ним присоединялись посетители музея, чтобы послушать необыкновенную девочку. Эта же страстность, эмоциональность восприятия, переполнявшие ее, быстрой точной линией ложились на бумагу, рождая, казалось бы, знакомые образы, но прошедшие через призму ее восприятия. Просто она не могла не рисовать — неважно на чем: на клочках бумаги, на салфетках, на обоях. Она словно осознавала, что ей отпущено очень мало времени, а так хотелось выпустить любимых героев в большой мир, хотелось рассказать о своем отношении к ним.
Она очень любила Наташу Ростову, может, от того, что была чем-то сродни героине Толстого, и не любила князя Болконского за его, как она говорила, предательство. А вот с Пьером Безуховым, наверное, могла бы подружиться. Иногда, правда, фантазия уступала место реальности, и тогда появлялись сатирические газеты в классе, где она подшучивала над своими одноклассниками. Очень большое впечатление на Надю произвела поездка в «Артек», потом она скажет, что ее жизнь разделена на две половины: до и после этого события. Именно там она познакомилась со своими впоследствии лучшими друзьями Олей Бариковой и Аликом Сафаралиевым, теперь известным кинорежиссером. В письмах к Алику (он жил в Баку) они обсуждали много философских вещей, но мы этих писем не увидим, потому что и Надя, и Алик на них ставили знак: по прочтении уничтожить. И Алик их уничтожал. Он писал после смерти Нади ее родителям, что у него никогда не было и не будет более близкого друга, чем Надя, и сейчас ему очень не хватает тех откровенных писем. Но если бы сейчас эти письма были у него, он все равно бы их уничтожил, потому что Надя об этом просила...
«Надя назвала свой рисунок «Прощайте!»»
Как в такой юной, еще не сформировавшейся девочке-подростке могли уживаться столь разные вещи, такие как не знавшая границ фантазия и строгая дисциплина, безмерное желание постоянно рисовать и умение отложить в сторону карандаш или перо, чтобы сделать задание по математике. Может, это было заложено в ней генетически: отец — интеллигент, представитель творческой богемы, и мама — девушка из глухого тувинского села. У тувинцев есть такая легенда: когда Бог раздавал людям земли, то последним к нему пришел малочисленный народ тувинцы. Они попросили земли себе, но Бог ответил, что уже все раздал, вот остались крошки, возьмите их. А ведь они, эти крошки, оказались бесценными: в этой маленькой республике есть практически все земные красоты, начиная от тайги и заканчивая степью. Мама Наталья Дойдаловна подарила своей дочке это идущее из глубины веков чувство истинной красоты, а папа Николай Константинович — умение выразить это чувство, перенести его на бумагу в неменее прекрасных образах. «Она была обыкновенной школьницей, — писал о Наде Лев Кассиль, — пока не брала в руки перо и фломастер, и тогда начинались чудеса…» Когда она наносила на бумагу четкие, летящие линии, казалось, что кто-то невидимый водит ее рукой. А сама Надя говорила, что ей не надо ничего исправлять, она видит, как на бумаге проступают эти линии, а ей остается только обвести их.
Да, мы не знаем, как выглядели древнегреческие боги, у каждого из нас свой Маленький принц и своя Наташа Ростова, своя Козетта из «Отверженных» Виктора Гюго, свои леди Гамильтон, Офелия и Гамлет. Даже Наталья Николаевна Гончарова воспринимается нами всеми по-разному через призму лет. Но есть великие произведения, у героев которых есть реальные, жившие не так давно рядом с нами, прототипы. И до сих пор остается загадкой, как могла юная художница, не зная об этом, совершить самое настоящее волшебство.
Когда Надя прочитала «Мастера и Маргариту», она, конечно, не знала, что реальная Маргарита — Елена Сергеевна Булгакова — живет в одном городе с ней. Через несколько месяцев после смерти Нади родителей разыскала Елена Сергеевна. Она прочитала в «Юности» статью о Наде, из которой узнала, что ее последними рисунками были иллюстрации к Мастеру Маргарите». Николай Константинович пришел к Елене Сергеевне с папками, и первым рисунком, который увидела Елена Сергеевна, был портрет Маргариты на розовой бумаге. И вдруг все, кто стоял рядом, ахнули, увидев, насколько Надина Маргарита похожа на Елену Сергеевну. А ведь Надя никогда в жизни не видела ее! На тот момент этот роман был опубликован с купюрами, и никто не знал, что последняя жена Булгакова была прототипом Маргариты. Елена Сергеевна стала внимательно рассматривать рисунки, ей понравилось, что Надя увидела в Маргарите не только любящую женщину, не только жену, не только ведьму, но и мать. Особенно в том рисунке, когда она летит на шабаш, слышит плач ребенка в окне и, склонившись над ним, тихо говорит, стараясь успокоить маленького мальчика: «Я тебе только снюсь...»
...После смерти Нади Николай Константинович бережно собрал о дочке все, в том числе свои записные книжки, начиная с 31 декабря 1967 года до 10 часов 5 марта 1969 года, дальше не было сил писать… Позже он расскажет об этом самом страшном дне в его жизни, расскажет, что врачи поставили диагноз: «разрыв аневризмы сосуда головного мозга». Это врожденное заболевание. И когда у обезумевшего от горя отца вырвется: «Ну почему, почему она ушла так несправедливо рано?» — один из врачей скажет: «Надин случай редчайший, дети с таким заболеванием редко живут дольше 7-8 лет!» Николай Константинович умер через несколько дней после того, как сделал книжку «Последний год Надежды», он так и не увидел ее изданной. Сил больше не было, его жизнью была Надя. А может, он просто посчитал выполненной свою миссию на земле. 17 февраля, за 16 дней до ухода из жизни, Надя сделала рисунок к булгаковскому роману, на котором Мастер и Маргарита вот-вот перешагнут ту грань, откуда нет возврата: «Прощайте! – одним криком ответили Воланду Маргарита и Мастер». Надя так и назвала свой рисунок: «Прощайте!» И, как знать, может, это трагическое слово было обращено и ко всем нам? Чтобы мы могли вновь вглядеться в эти летящие линии, заставляющие учащенно биться сердце, как это бывает, когда прикасаешься к чему-то неизъяснимо прекрасному...
Статья предложена для публикации Котляревским Николаем Николаевичем
Предыдущая: Мамин багажник история из жизниСледующая: Встреча, свадьба, развод...Ах эта свадьба...